Прогулка по боярской Москве

Прогулка по боярской Москве

   Скрылась соболья шапка царя в воротах Фроловской башни, и толпа повалила из Кремля на Красную площадь.
   Каменный арочный мост переброшен через глубокий крепостной фов у кремлевской стены.
У Фроловского моста на перекрестке — «поповском крестце» — маленькие лавчонки, торгующие книгами, лубочными картинами и «фряжскими листами» (иностранными гравюрами).
   Рядом с Фроловскими воротами, у крутого спуска к Москве-реке, высится причудливый храм Василия Блаженного. А против него на широкой площади раскинулось великое московское торжище. Здесь торгуют вразнос, раскладывают товар на лавках, на возах, в шалашах.
   Гул стоит над площадью. Кукольный комедиант, обвязав вокруг тела одеяло и подняв свободную часть его вверх, показывает куколь­ную пьесу о Петрушке, хитром цыгане и Петрушкиной невесте Варюшке.
   Десятки погребов с медами и винами расположились в восточном углу Красной площади. От зари до зари здесь крик, шум, веселье.
   У Василия Блаженного, на раскате, на каменном фундаменте, стоят две пушки. Своими жерлами они обращены на мост через .Москву-реку: оттуда чаще всего приходят в столицу враги.
   Ближе к Кремлю, у толстого столба с железной цепью, бьют кну­том не заплатившего налога или частного долга. Рядом стоит подья­чий с гусиным пером за ухом, с чернильницей на опояске и считает удары.
   На Лобном месте, невысоком каменном возвышении, окруженном деревянной решеткой, дьяк читает царские указы.
   В толпе снуют московские полицейские — земские ярыжки. На их кафтанах нашиты буквы «3» и «Я».
   На спуске к Неглинной, против Никольских ворот Кремля, стоит Земский приказ…
Гудит московский торг, а над лавками, над крепостными башнями Кремля и причудливыми главами Василия Блаженного высоко в воздухе торжественно плывет звон колоколов московских церквей и кружат несметные вороньи стаи.
   В глубине Красной площади, между Москвой-рекой и Неглинной, царской казной воздвигнуты приземистые каменные лавки и лабазы. Царь сдает их в оброк крупному московскому купечеству — «гостям», членам гостиной и суконной сотен и прочим богатым торговцам. Тут же стоят и собственные лавки московских купцов.
   В число гостей и членов гостиной и суконной сотен, как свидетельствуют об этом современники, входят крупные торговцы и промышленники Руси. Как только правительство замечает, что купец в каком- либо городе разбогател и расторговался, его жалуют в гостиную или суконную сотню, а крупнейших купцов — в звание гостей. Обычно они назначаются на важнейшие должности по финансовому управле­нию государством, ведают торговыми и питейными сборами, произво­дят оценку товаров в царской казне.
   Гость—первый купец на Руси. Только он имеет право курить у себя вино, хотя это строго запрещено остальным москвичам: водка — предмет монополии государя всея Руси. Летом гостю разрешено топить избы и мыльни на своих усадьбах. Этого права лишено остальное население Москвы, деревянная столица боится пожаров в летнюю сушь. За оскорбление гостя взимают штраф в размере пятидесяти рублей. «Бесчестье» простого ремесленника оценивается в десять раз дешевле.
   Переселившись на жительство в Москву, гости и члены гостиной и суконной сотен не прерывают связи с родными местами. В крупных городах Руси у них сидят приказчики. По всему государству гости, пользуясь правом покупать первыми после царя, «хотя бы они действовали не за царский счет и ради своей частной корысти, всюду при­чиняют различные стеснения торговле».
   Гости снаряжают экспедиции в Сибирь — за «мягкой рухлядью» (мехами), в Пермь и Астрахань—за солью, в восточные ханства — за шелком, в Европу — за ремесленными изделиями и предметами роскоши.
   В 1674 году приказчик московского гостя Остафия Филатьева проводит первый торговый караван в Китай, разрушив легенду о непроходимости монгольских степей и положив начало регулярной тор­говле Москвы с Китаем.
   Некоторые из гостей ворочают громадными делами; например, московский гость Никитников владеет четвертью капиталов всех московских гостей.
   Купцы расположились в Гостиных рядах, строго выполняя указ: «всякими товары торговать в рядах, в которых коим указано и где кому даны места».
   Для каждого товара — свой особый ряд: пряничный, калашный,, крашенинный, сапожный, медовый, вощаный, зольный… В саадашном можно купить полное воинское вооружение: щиты, мечи, шлемы, кольчуги, копья, луки и стрелы. В иконном ряду иконьг не покупают, а. «меняют»: изображения бога и святых «грешно» покупать за деньги.
   Ближе к Москве-реке стоят лавки персов, армян и татар с золо­тыми и серебряными изделиями, драгоценными камнями, восточными винами, пряностями, благовониями. Тут же два гостиных двора для иностранных купцов.
   Иностранцы с большой похвалой отзываются о точном разгра­ничении торговли в гостиных рядах: здесь всегда знаешь, где найти нужный товар. Даже для продажи лука и чеснока отведены особые ряды.
   Тесны главные улицы Китай-города. Здесь дома стоят вплотную друг к другу—дорог каждый квадратный аршин, — и ширина Варвар­ки колеблется от пяти с половиной до семнадцати метров, ширина Ильинки и Никольской не превышает пятнадцати.
На узких улочках Китай-города в торговые дни стоит человече­ский гомон. В тесной толпе среди возов с товарами еле протискивают­ся кареты иностранных послов: Посольский двор помещается рядом с. Гостиным, между теперешними проездом Владимирова и Рыбным переулком. Тут же, по Варварке, ведут преступников в тюрьму, что высится на спуске к Москве-реке. Окруженные холопами, едут в колымагах знатные бояре на свои дворы.
На Варварском крестце (перекрестке) кипит шумная, суетливая жизнь. Проходит толпа веселых скоморохов, несется заунывная песня калик перехожих.
   В Зарядье, между Москвой-рекой и улицей Варваркой, в глубо­кой низине расположен Мытный двор — таможня, где записывают привезенный в город товар.
   В узких переулках Зарядья тесно жмутся к церквам и подворьям маленькие деревянные домишки. Здесь живут подьячие, бедные торговцы, портные, столяры. Тут же в дни народных восстаний находят- себе приют беглые холопы, казаки, ремесленники, скрывающиеся от преследований.
   Дорога на Тверь начинается у Куретных, или Львиных (потом Воскресенских, Иверских) ворот Китай-города. Тут в сухом рву в особых клетках при Иване Грозном сидели львы.
За Куретными воротами через Неглинную переброшен мост. А на правом берегу Неглинной, на месте теперешнего Охотного ряда, у лавок Мучного, Житного и Солодовенного рядов с утра до позднего вечера толпится народ. Тут же, у ворот Моисеевского монастыря, оборотистые монахини организовали двенадцать «печур» для торговли блинами. Рядом на деревян­ных лавках разложены для продажи лоскуты сукна, обрывки меха, куски бумажных тканей.
   Чуть поодаль, на берегу Неглинной, раскинулся Апте­карский сад. Опытные садо­воды выращивают здесь ле­карственные растения для царской аптеки. Рядом с Апте­карским садом, на дворцовом Лебяжьем пруду плавают бе­лые лебеди. Жареный ле­бедь — самое изысканное блю­до для царского стола.
   Из Троицких ворот Кремля через Неглинную переброшен каменный мост.
За чистотой и благо­устройством улиц следит Зем­ский приказ. На людных перекрестках бирючи громко вы­крикивают царский указ, что­бы жители вывозили навоз и падаль за город, на пустыри.
   По бревенчатой мостовой тарахтит извозчик. У него по­возка на четырех колесах.
Возница сидит верхом.
   «У москвитян большая езда из одной части города в другую, чем и кормится множество извоз­чиков, — пишет современник. —    Все их имущество — лошадь да дере­вянная повозка. Они поджидают на городской площади седоков и заде­шево возят далеко».
У маленьких лавчонок купцы зазывают прохожих, хватают за рукава, тащат внутрь посмотреть товар.
   На Тверской улице широко раскинулись боярские усадьбы. Хоро­мы прячутся в глубине двора. В первом этаже, тяжелом бревенчатом срубе с крошечными оконцами, прорезанными в бревнах, — кладовые и помещения для челяди.
   Крутая крытая лестница ведет со двора на второй этаж, в теплые сени. Через низенькие, обитые войлоком двери гости попадают в парадную залу. Здесь боярин задает пиры, принимает дорогих гостей. У дубового стола стоят скамьи, покрытые богатой материей. Вдоль стен — шкафики и поставцы с ковшами, посудой и безделушками в виде серебряных яблок и позолоченных петушков. Восковые и сальные свечи вставлены в фигурные серебряные подсвечники.
   Из сеней вторая дверь обычно ведет в жилые комнаты боярина — в столовую, спальню, моленную. В моленной — образа в дорогих киотах и серебряных и золотых ризах, украшенные драгоценными камнями, унизанные жемчугом.
   На верхнем этаже — терема и вышки, обнесенные легкими рез­ными «гульбищами» — балконами и переходами. Терема отведены для женской половины боярской семьи.
На крыше плотники вывели пузатые полубочки с гребешком посредине и затейливые шатры, крытые луженым железом.
   «Кто выстроит себе самые высокие хоромы с крышей над лестни­цей, тот и считается в городе самым пышным и богатым тузом», — пишет о московских боярах иностранец Петр Петрей.
   Боярин живет в Москве почти безотлучно, заседает в Боярской думе, ведает дворцовыми приказами и царскими селами. На подмо­сковных землях у боярина привольные и богатые вотчины и поместья. Но хозяин там — редкий гость, каждый раз лишь с особого разреше­ния государя: отдохнуть от службы, привести в порядок запущенные дела, позабавиться псовой и соколиной охотой. Поэтому у себя в Москве боярин устраивается по-деревенски.
Боярский двор в Москве ничем не отличается от боярской усадьбы в деревне. У боярина своя собственная церковь, свой колодец, конюш­ня, баня, погреба, амбары и службы, где живут холопы.
   Большой тенистый сад с огородом — непременная часть боярской усадьбы. Позади дома — цветник: ноготки, бархатцы, маргаритки и, как особая редкость, розовый куст.
Чем знатнее боярин, тем больше холопов живет на его дворе. «Думные и ближние люди в домах своих держат людей мужского полу и женского человек по сту, по двести, и по триста, и по пятьсот, и по тысяче, сколько кому мочно, смотря по своей чести».
   Боярская челядь ютится в клетушках. Холопы не только домашняя прислуга боярина, — в каждой усадь­бе свои портные, сапожники, плотники, столяры, слесари, огородники, кузнецы, оружейники.
   Каждый год, особенно зимой — к рождеству, летом — к Петрову дню, на боярские усадьбы тянутся из вотчины длинные обозы.
   Так живет боярин в своей усадьбе-крепости, отгородившись от соседей высоким забором.
Там, где Неглинная крутой дугой поворачивает на запад, она широко разлилась. У Воскресенских ворот ее перегородила плотина.
   Выше по Неглинной, где сейчас Малый театр, через реку и ее топкие, болотистые берега переброшен деревянный мост на сваях. Он тянется на сто тридцать метров в сторону Охотного ряда.
   От моста на левый берег идет деревянная мостовая к Пушечному двору. На дворе льют колокола и пушки.
   Спокон веку русские мастера славились искусством литья. Здесь, на Пушечном дворе, в 1586 году знаменитый русский ору­жейник Андрей Чохов отливает Царь-пушку с необычным даже для современных орудий калибром — восемьдесят девять сантиметров. На ней выбита надпись:
   «Слита бысть сия пушка в преименитом и царствующем граде Москве, лета 7094, в третье лето государства его. Делал пушку пушеч­ный литец Ондрей Чохов».
   Эта пушка, как прекрасный образец русского литейного мастер­ства, бережно хранится в Московском Кремле.
   Второй образец работы московских литейщиков — Царь-колокол. По сей день он остается величайшим колоколом в мире: Царь-коло­кол весит свыше двенадцати тысяч пудов, в то время как самые боль­шие китайские колокола весят не более трех тысяч, а европейские — не более тысячи пудов.
   Первый известный нам большой колокол был отлит в царствова­ние Бориса Годунова, в 1599 году. Но он упал во время одного из пожаров в первой четверти XVII века и разбился. Второй колокол отлил русский мастер Емельян Данилов — «человек малого роста, невидный собой, слабосильный, о котором никому и в ум не приходило, обещал отлить колокол лишь за один год, а сделал это скорее», — рассказывает современник.
В награду царь предложил ему пятьдесят крестьянских семейств, но мастер решительно отказался. Этот талантливый русский литейный мастер, которому было всего 24 года, умер во время эпидемии.
   Его колокол разбился при испытании. Та же судьба постигла и следующий за ним, который, правда, провисел 27 лет.
   Царь-колокол отлили знаменитые русские мастера — отец и сын Моторины. Их величайший в мире колокол до сих пор стоит на гранитном пьедестале у подножия Ивана Великого, как достойный памятник вели­кому искусству древних русских литейщиков…
   Дымят литейные печи Пушечного двора, а выше по Неглинной, за деревянным мостом, на Кузнецкой горе, тесно прижались друг к дру­гу дворы московских кузнецов и литейщиков, создателей прославленной русской артиллерии, — убогие курные избы и крохотные огороды.
Из ворот Кремля и Китай-города веером расходятся улицы — дороги в Тверь, Дмитров, Ярославль, Кострому, Владимир, Новгород, Между лучами улиц-дорог — лабиринт переулков, пустырей, тупичков.
   За воротами Земляного города улицы превращаются в большие дороги. К обочинам дорог жмутся избенки царских и патриарших сел.
   Дома ремесленников малы и неудобны. В них одна комната, где едят, работают и спят. В комнате печь. Топят иногда по-черному: дьм выходит не в трубу, а в отверстие над дверью.
Зимой спят на печи, летом — на полатях. Спят на соломе, на рогоже, на своей одежде. Под печью и лавками хозяева держат свиней и кур. Хозяйственное обзаведение более чем скромное: три-четыре гли­няных горшка и столько же глиняных или деревянных блюд.
Так уживаются в Москве богатое боярство и мастера и ремеслен­ники двухсот пятидесяти различных специальностей — «людишки бед­ные, платьишком ободрались и обувью обносились… наги и босы». Их избенки разбросаны за чертой Белого города.
По дороге на Тверь, в районе теперешних Козихинских переул­ков, — патриаршая Козья слобода.
   Еще дальше стоят хибарки «ямских охотников» — ямщиков, обслуживающих тракт Москва — Тверь. За ямскими дворами тянутся пашни и леса.
Рядом с Козьей слободой, на месте теперешних Большой и Малой Бронных и Гранатного переулка, — Бронная слобода и Царский Гранатный двор. На Гранатном дворе изготовляют и хранят гранаты. Слобожане мастерят кольчуги, щиты, шлемы, палаши и броню для войска московского государя.
   Тут же жмутся друг к другу слободы царских поваров, хлебни­ков, Калашников, скатертников, столовой челяди (Поварская улица, Хлебный, Калашный, Скатертный и Столовый переулки).
   Дорога на Смоленск носит название «Арбат», что значит «при­город».
   Пречистенка у ворот Белого города пересекает урочище Чертолье. Здесь в овраге протекает река Черторый («черт рыл»).
   Тут же рядом неглубокий овраг («вражек»). В овраге течет гряз­ный ручей Сивка, приток Черторыя, и до сих пор переулок на месте этого ручья известен под именем Сивцева Вражка.
За Чертольем, по берегу Москвы-реки, раскинулись царские луга— Остожье. У царского Остожного конюшенного двора стоят стога сена.
   За Остожьем — слобода ткачей, «хамовников». Они получили свое название от голландского слова ham, что значит «белье», «рубашка».
   Еще дальше, в излучине Москвы-реки, — луга, огороды и пустыри Девичьего поля. А за ними — Новодевичий монастырь, опоясанный прекрасными каменными стенами.
Против Красной площади, на правом берегу Москвы-реки, идет на юг Ордынка — дорога на Серпухов, древняя дорога в Золотую орду.
   Здесь, в Замоскворечье, издавна обосновалась главная масса татар, живущих в Москве. Здесь же, против Кремля, разместились три царские слободы: Овчинники, Садовники, Кадаши (ткачи).
   В Замоскворечье еще со времен Ивана Грозного живет основная масса московских стрельцов.
   Стрельцы разделяются по полкам, или приказам. Во главе каждо­го приказа стоит голова. Приказы называются по именам своих командиров.
   В мирное время стрельцы несут караульную службу, стоят в Крем­ле «для оберегания», сопровождают в дальние поездки иностранных послов. Во время царских выездов стремянный полк идет «при стремени» государя.
   Стрелецкая служба пожизненная и наследственная: голове стро­го-настрого предписано стрелецких сыновей держать на учете и «никуды не распущать».
Каждый стрелец получает в своей слободе участок дворовой и огородной земли. Им дозволено торговать беспошлинно на сумму до трех рублей, и много лавок в Москве принадлежит стрельцам.
   Когда в Стрелецкой слободе не хватает молодежи, чтобы довести численность полка до нормы, определенной царским указом, в Москву переводят стрельцов из других городов или, чаще всего, стрелецкий голова производит набор из «охочих людей».
   Однако не каждый желающий может быть стрельцом. Голова дол­жен строго следить за тем, чтобы в стрельцы не записались холопы и крестьяне и этим не был нанесен ущерб ни царскому, ни частному хозяйству. Кроме того, стрелецкую службу могут нести только те, «которые были собою добры, и молоды, и резвы, и из самопалов стрелять горазды».           Установлен и предельный возраст для вновь набираемых стрельцов: не старше пятидесяти лет. Наконец, каждый поступающий на службу должен непременно представить поручителями несколько человек из старых стрельцов: своим имуществом они отвечают за бегство стрельца со службы и за утерю им самопала, свинца и пороха.
   Во времена царя Алексея Михайловича гарнизон Москвы насчиты­вал до двадцати тысяч стрельцов.